Воспоминания о военном детстве

По картам, составленным Эмилией Грязновой, геологи пришли искать нефть на тюменский Север. Окончив после войны курсы топографов, Эмилия Ивановна посвятила картографии всю жизнь. Объездила с полевыми экспедициями полстраны. Но жить все же осталась в Тюмени. Через неделю, 23 декабря, Эмилии Ивановне исполнится 87 лет. Детство и юность ее прошли в Тобольске и в поселке Юшала, где Миля работала санитаркой в эвакуированном военном госпитале. – Раненых я почти никого не помню, – рассказывает она. – Кроме одного… У него не было руки. Солдату пришло сообщение, что его семья на западе погибла под немцем. А одна женщина из нашего поселка – Ольгой ее звали – получила похоронку на мужа. Они познакомились, стали общаться, а потом и жить вместе. Вот так: кого война разлучала, а кого – сводила. Эмилия Ивановна вспоминает: – Когда началась война, мне было 13 лет. Я как раз перешла в седьмой класс. Помню 22 июня в Тобольске. Взрослые уехали за город на воскресный пикник. Мы, ребятишки, бегали по улицам, играли. Когда услышали о том, что началась война, даже некому было сказать.

Я не понимала в те дни ничего, кричала: «Ура! Война! Сколько книг теперь интересных напишут, сколько фильмов снимут!» Мама меня одергивала: «Глупая, чему радуешься. Заберут отца на фронт и не вернется…» Уже в августе папа был призван и уехал на восток, проходил там какое-то обучение. Старшая сестра Татьяна закончила ФЗО и отправилась в Омск на военный завод. Папа написал письмо мачехе Зое Александровне: «Отправь Милю к родной матери в Юшалу, там корова, легче будет войну пережить».

Как сейчас помню пароход «Пятый Октябрь», который топили дровами. Пассажиры сами грузили их на дровяных пристанях. Встанем в цепочку и передаем друг другу поленья. Закончатся дрова, снова пристаем к берегу, снова грузим. Пять дней шли до Тюмени!

Зоя Александровна мне велела: «Приедешь в город, иди на вокзал и сразу к начальнику. Скажи, что тебя мачеха из дома выгнала, едешь к родной матери в Юшалу». А меня на пароходе обокрали, и стыдно мне было про Зою Александровну неправду говорить. Так что я к начальнику идти боялась. Несколько дней на вокзале прожила. Был там скверик с оленем, вот в нем и просидела на лавочке. А потом пришли женщины, принесли мешки с продуктами. Они ждали своих солдат, которых с востока везли на запад, на передовую. Я познакомилась с одной из них, и та пообещала: «Пройдет состав с солдатами, и я тебя к начальнику поезда отведу».

Так и сделала. Посадили меня на товарняк, попросил машиниста высадить в Юшале. Поезд притормозил на насыпи, подтолкнули меня легонько, и я выпрыгнула.

Маму я десять лет не видела. Но знала, что она работает на пожарной станции. Пришла туда. Стою, косу свою тереблю. Длинная у меня была коса. Идет деревенская женщина – простая, с тяпкой через плечо. Мужичок ее окликнул: «Валя, к тебе пришли!» Так я и поняла, что это мама.

Подошла ко мне: «Знать-то это моя дочь».

Я говорю: «Твоя».

Школа в Юшале была большая, много детей. Я познакомилась с четвероклашками, им нужна была вожатая, и они попросили учителей, чтобы назначили меня.

В Юшалу прибыл военный госпиталь, стали привозить раненых. Пионерки мои давали там концерты: пели песни, фокусы показывали. Некоторые солдаты обнимали их и плакали – вспоминали своих детей.

А меня зачислили в санитары. Когда приезжали поезда с ранеными, мы помогали грузить солдат на носилки. Привозили их, это я сейчас уже понимаю, с передовой. Такие они были грязные. Гной, бинты… Ужасное зрелище. Кого под руку, кого на носилках – в баню. Сколько уж в нас тогда было силы? Дети все-таки. Но волокли носилки. Нам помогали все деревенские. Дежурили около кроватей, гуляли с солдатами, гладили постиранные бинты, помогали на кухне и в подсобном хозяйстве… Не помню, платили нам за это что-то или нет, но кормили при госпитале. И нам это нравилось, потому что голодно было в деревне. Маме надо было сдавать много мяса и молока. Самим на пропитание почти ничего не оставалось. Однажды меня попросили отнести еду рабочим, которые строили дорогу к подсобному хозяйству. Суп – картошка, капустка – и черный хлеб.

Я запнулась, упала и разлила половину супа из ведра. И так мне стало страшно, что я людям еду не принесу! Стала картофелины с земли подбирать, прополоскала в луже, оттуда же плеснула воды…. Иду дальше, реву, страшно. Принесла, а рабочие едят и только приговаривают:

– Что-то суп сегодня не соленый…

Мы тогда много работали: пилили и грузили чурки, зимой заливали лежневку для саней в лесхозе – все валенки в воде. Не думали о том, что тяжело. Казалось, что в школе было весело, интересно. Тимуровские команды у нас были и красный уголок. Мы в этом уголке дежурили с деревянными винтовками. Там же стоял телефон на случай, если придет важное сообщение. Но никогда ничего такого не сообщали. Как-то мне выпало дежурить ночью. Никто не следил, можно было поспать. Но я всю ночь простояла с винтовкой наперевес!

… Отец воевал под Сталинградом. Больше переписывался со старшей сестрой, а она уже пересылала его письма мне. Писал, что все хорошо. Его дважды ранили, но об этом в письмах – ни слова. Мы узнали, только когда он вернулся домой в 1943 году. Организовал артель инвалидов.

Тогда и я вернулась от матери обратно в Тобольск. Город был серый, хмурый, неуютный. Есть было нечего. Я поступила в педучилище. Два года проучилась, а потом приехал к нам московский топографический отряд, и несколько человек устроились на курсы топографов. Платили стипендию сто рублей, как взрослым выдавали по 800 граммов хлеба и то гороха, то пшенки к праздникам. Некоторые подшучивали над нами:

– За пшенку купились!

День Победы помню хорошо. Все выскочили на улицы. Ребятишки побежали на рынок, там бабки торговали орехами. Стали хватать у них орехи, кричали: «Бесплатно! Сегодня все бесплатно!» Бабки с базара бегом. В этот день действительно все было бесплатно – театр, кино. Меня волной занесло в кинотеатр, столько там было народу. Какой фильм показывали, уже не помню, нам это тогда казалось неважным. Не помню, ложились ли мы спать в этот день.

А это уже после войны – толпа народа в глазах у меня. В магазине подавали по две банки консервов, просроченные, наверное. Частик. Очередь выстоишь, круг обойдешь – и снова. Шесть банок я тогда получила этого частика. А папа где-то достал ведро картошки. Мы сварили картошку, открыли все шесть банок и папа сказал впервые за долгое время: «Ешьте, сколько хотите». Мы втроем – я, сестра и подружка наша – эту картошку с консервами смолотили.

Дети просят который раз: «Мама, расскажи что-нибудь про войну, про госпиталь».

Но многое уже забывается. Не дай бог никому такое пережить. Не дай бог.